Цитаты Франца Вольфганг фон Вертфоллена

Цитаты Франца Вольфганг фон Вертфоллена

До самого горизонта одни океаны песков,
Тонкое марево рвется шелком иных миров,
По скользкому следу кобры с бархана и на бархан —
Пустыня хранит молчанье тысячелетних ран…

Одно золотое правило — человек должен делать не то, что может, а то, чего не может не делать.

— Вы очень странный молодой человек.
— Я – странен, вы – прекрасны, что еще нужно для счастья?

Кто люди, если не шлюхи,
радостно,
звонко,
игриво
схлопывающие
бриллиантовые каблучки
со столь грустным –
«люби меня!»,
брошенным богу,
«люби, motherfucker!»,
раскрашивающие эскизы собственных платьев темно-зеленым,
«why don’t you love me?!»,
пока бог слишком занят
войной и любовью.

Глупый человек — это всегда проблема. И чем безвреднее он кажется, тем больше будут неприятности.

Массы портят всё, к чему прикоснутся.
Даёшь им веру, получаешь религию.
Даешь сочувствие, получаешь благотворительность.
Даешь истину, получаешь банальность.

Запомните — не бывает безмозглых очаровательных людей. Очаровательность всегда начитанна.

Каждый получает по вере своей. По чистоте своей. По делам своим.

Не в спорах рождается истина — в деле.

Не надо красиво представлять. Надо красиво делать. И больше куда – и проще – надо красиво жить. Ты видишь разницу?

Да,
я достаточно пьян,
а, может, достаточно жуток
для самых изысканных ритмов. Хотя вернее всего определения –
чист и невинен. Я слышал,
только такие
и совершают чудо
непотакания
лености
волии, естественно, мысли –
в любых из многочисленных
её разветвлений.

Поначалу Тристан был коровой,
А Изольда – простой швеёй.
Они долго любили друг друга,
Но потом объявили бой.
И все рыцари плясали тамбукку,
И все рыцари кричали: «Ура!».
Если голову пускают по кругу,
Значит, то – моя голова.

Если у человека действительно талант – певческий или какой иной, он физически не сможет этим не заниматься. Куда бы он ни попал, на чем бы ни стояли его родители – он не может не заниматься тем, из чего соткан. И не надо здесь о знакомых, которые…, о гениях, так и не отдавшихся таланту – не отдался, значит, посредственность; был бы гением – не мог бы иначе.

Иногда я задумываюсь, как видят мир мухи, муравьи или те же кузнечики?
Один мой друг говорил, что мысли о чужих мировосприятиях навсегда меняют наше собственное.
Он вообще считал, что отсветы чужих жизней всегда кажутся нам гораздо более загадочными, чем они есть.

Потреблядство – это не переизбыток товаров, это отсутствие благодарности и умения отличить навоз от бриллианта. Это принятие красоты, знаний, идей за должное, когда убеждены, что Данко на то и Данко, чтоб он отгорел, а мы по нему еще лапами протоптались. Сам же вызвался – пускай благодарности и не ждет!

Сомнения исчезают, как только на цели своей сосредотачиваешься, а не на том, что, как, кто увидит, подумает, решит. На цели, а не на страхе провала.

Рай — далеко,
Ты — высоко,
Дела — неотложны,
Мысли — безбожны.

Если человек не способен бороться со своей ленью и безволием, значит, он уже нашел своё место. И лучшего ему не дано, потому что – не надо.

Иногда я задумываюсь – что чувствовал Будда за секунду до того, как стать Буддой? Иисус – за секунду до того, как стать проповедником, Мухаммед — за секунду до того как стать пророком? Как ни странно, мне гораздо легче представить себе чувства бога, нежели эмоции того, кто вот-вот им станет. Похожи ли они на предчувствие смерти?

Разговаривать — большая проблема для людей. Как им говорить, если они о себе толком ничего и не знают — им причины их эмоций непонятнее любого физического процесса или уравнения.

Болезнью солнца ли,
легких,
желчи,
знай, девочка,
в этот вечер
босы и черны,
вдвоем с индейцем,
в ожогах полностью
от медуз —
мы знали оба
одно лишь —
твердо,
как и Иисус
не знал
бога –
знали —
только влюбленным –
жить. Только легкостью.

Люблю преданность сфинксов. По скандинавским легендам, по китайским, забавно, тоже – хульдры и лисы влюбляются только раз. И только в богов, но это такая любовь. No pressure in the world could break it, not even God himself. И они делают – не болтают, не чахнут, не страдают, но делают. И сфинксы бесстрашны, даже умирая от страха, они будут нырять за вами, умирая даже, они наслаждаются.

Моя жена, знаете, очень оскорбляется, когда я не завтракаю дома. Я ей не так давно торжественно обещал – если не форс мажор, то обязательно завтрак дома. А потом, как не завтракать, когда это так… Туман за стеклом, легкомысленность сама по радио, будуар, у Норы он лиловато-бежевый, она недавно себе отделала его панно из слоновой кости, покрытия ковровые положила – прелесть. Как не завтракать, падре, когда я обожаю моменты, в которые время так останавливается. За окном ветви в тумане, создания в пижамах – на тахте, на пуфике, перед зеркалом крутятся, повсюду – блюдца и чашки с кофе, чаем, нас всего трое, а чашек чтоб – батареи – там пригубили, тут недопито, там на пенке след от помады. Чтоб на всех блюдцах крохотные печеньки, вафли, треугольные бутербродики с горьким апельсиновым мармеладом. Это – правильное утро.

А все ветряные мельницы никогда не поймут одно:
Красота – неизбежна, неискоренима, как то –
Единственное, что у нас всё-таки есть –
Кроме моих драконов.Я их оживляю здесь.

И даже если бы мир рассыпался,
и тогда главное – удовольствие.

Ах, Аделита,
Стальные оковы
Твоей человечности
Вечерами
Предстают мне
Столь вечными
И неколебаемыми, Что впору стреляться…

Счастье –
самое томное,
алое самое
из признаний
в любви
всем,
кого пережил.

Времена все свернутся в кольца, бирюзою застыв внутри, когда в небеса взовьется звон
твоей обожженной земли – из волчонка ты станешь – волком, из котенка ты станешь – львом, и
закружатся проволокой тонкой кобра с ястребом надо лбом. Только знаешь, все это так скучно! Скучно даже с учетом войны – все равно ты
получишь трофеи, что, по сути, тебе не нужны. Все равно не найдешь вражьей силы и не
приласкаешь друзей, ведь весь мир населен отраженьем лишь твоих позабытых идей.

Музыка может всё. Нет такой волны, на которую музыка не настроит – деньги, секс, любовь, войны, бог. Нет такого, о чем музыка не расскажет – хочешь узнать врага, слушай, как он поет. Хочешь привязать человека – знай, какие ноты делают его пьяным до мягкости пластилина.

Чтобы получить выгоду от редкой возможности, ее надо сделать приоритетом номер один. И это не значит «вот то, чем я займусь в свободное от родственников/друзей/обучения/ временных заработков время». Это означает «вот то, чем я буду занят, иногда отвлекаясь на еду или временный заработок».

Очень странная страна Ливан. По незнанию представляется выжженной и пустынной: руины, французы, жара, дикие, заросшие арабы в халатах и козы. Я учусь тут арабскому у водителей и посудомоек. Харкающийся язык, по крайней мере, у посудомоек. Сухой. Как ветер с песком. У них нет «вы», но все «любимые». Везде Аллах. Проникновение Аллаха в жизнь правоверного раз в тысячу больше, чем Христа – в католическую. Базарный язык, но с изысками. Нет у них «доброго утра». Есть утро светлое, сметанное, жирное, денежное, жасминовое, сладкое, в конце концов, но доброго – нет. Поэзия, с базарными отзвуками. «Приятного» аппетита нет тоже, арабы, похоже, не фанаты сдержанности. Им вообще понятие аппетита чуждо: кушать тут рады всегда, потому пожелания к еде здесь звучат как «да будет еда твоя вкушена с радостью и здоровьем», а пророк у них так и сказал – если что упадет во время еды, подбери и сожри, чтоб не досталась еда шайтану, и пальцы оближи, потому что не знаешь ты в каком куске пищи – благодать. Очень жирно, очень сладко, очень щедро…

За отсутствием вкуса, человеку нужен диктат моды. А за отсутствием мыслей, необходим диктат злободневности. И то, и другое снимает с неосознанного примата ответственность, да и необходимость выбора.